Когда новость распространилась утром, сначала она была шепотом, затем превратилась в тревожную новость, а к полудню уже облетела всю страну, оставляя на устах один и тот же холодный вопрос: как такая трагедия могла случиться с семьёй, о которой все говорили только с теплотой, скромностью и человеческой добротой?

Жизнь Севака Ханагяна, долгие годы связанная с искусством, музыкой, сценической тишиной и громкими аплодисментами, в одно мгновение была разрушена ударом, который ни один человек не в силах вынести. Нет слов, чтобы описать тот момент, когда он был вынужден произнести эту страшную фразу без ложной надежды, без утешения, без спасения.

«Моих сестёр и брата больше нет».

Затем он замолчал. Замолчал и мир. И в этой тишине началась история, которую никто не осмеливался произнести вслух.

Оказалось, что авария, произошедшая накануне вечером на эстакаде, была не просто очередным ДТП. Она затронула судьбу всей семьи, оборвав сразу три жизни, которые всегда были для Севака прибежищем, опорой и неотъемлемой частью его детства и юности.

Катастрофа произошла на рассвете, когда брат сидел за рулём, а сёстры – в машине. Дорога была мокрой, гололёд был не виден, ветер – резким и сильным. Минуты аварии свидетельствовали о том, что всё произошло в одно мгновение, не дав ни исправить ситуацию, ни сказать последнее слово, ни позвонить.

Когда спасатели прибыли на место, тишина была тяжелее яростного ветра. Позже они признались, что даже для них, людей, видевших всё, увиденное было ужасающим. Машина была перевёрнута, фары горели, а внутри находилась семья, которая уже не реагировала ни на какие звуки.

Севак узнал эту новость, готовясь к утренней репетиции. Сначала он подумал, что это ошибка, и многие так бы сказали, инстинкт самозащиты. Но когда прозвенел второй звонок, а затем и третий, правду уже невозможно было игнорировать.

Он молчал, просто сидел на земле, как говорят очевидцы, ещё не осознавая, что мир, в котором он жил, уже никогда не будет прежним.

В день похорон деревня была полна людей. Были и те, кто не знал семью лично, но пришёл просто побыть с ними рядом. Даже ветер в тот день был тихим, словно природа понимала человеческую трагедию.

Севак долго не разговаривал ни с журналистами, ни с друзьями, ни даже с остальными членами семьи. В доме было тихо, соседи говорили, что даже музыки не доносилось из-за стен, которые годами были наполнены песнями и теплом. Отсутствие сестёр и брата стало настолько значительным, что, казалось, даже воздух лишился дыхания.

После этого начался период, к которому никто не был готов. Люди пытались помочь, утешить и поддержать, но в мире нет ни слова, ни совета, ни времени, способных исцелить от такой трагедии.

В голове крутилась лишь одна мысль: как так получилось, что целая семья могла погибнуть в один миг?

Дни шли, людей, приходивших навестить, становилось всё меньше, но боль Севака оставалась такой же сильной. Он начал писать, бумагой и карандашом, в старых блокнотах, о которых никому не рассказывал. Не то чтобы он хотел кому-то рассказать, просто не осталось никого, кому он мог бы об этом рассказать.

В одной из комнат его дома на полках стояли детские фотографии сестёр, первый музыкальный инструмент брата и книги, страницы которых были ещё помечены при последнем прочтении. Они стали молчаливыми свидетелями, которые каждый день напоминали нам о том, что произошло и что никогда больше не повторится.

Эта трагедия была настолько глубокой, что даже телевидение и СМИ когда-то отказывались раскрывать очевидные подробности из уважения к боли семьи.

Но люди продолжают спрашивать себя: почему именно они, почему именно эта дорога, почему именно эта ночь.

И даже если ответов нет, одно несомненно:

Эта утрата — не только боль Севака Ханагяна.

Она стала болью целой нации, которая сегодня стоит рядом с ним, молча, без лишних слов, просто своим присутствием.